with_astronotus: (эмо)
Дореволюционная Россия, Русь-матушка, представлялась мне всегда в виде крестьянки, крепкой и свежей, но оборванной, вечно в неприглядном виде, вынужденной жить в самых скверных условиях и долевать в одиночестве нелёгкую свою долюшку: я и лошадь, я и бык… Изменить эти условия означало восстановить историческую справедливость, вернуть матери её имущество, нажитое непосильным трудом и разграбленное в итоге сворой негодяев.

Иное дело — Россия современная. Это тупая необразованная шалава, лежащая под папиком, криминальное прошлое и настоящее которого не вызывает у неё ни малейших сомнений. Основной её лозунг — «Дай!». Дай хлеба. Дай зрелищ. Дай денег. Дай свободы. Дай почувствовать себя самой обаятельной и привлекательной. Дай, дай, дай… Вся так называемая «внутренняя политика» сводится к разным существительным, сопровождающим это слово.

Не соответствуя никаким стандартам и не желая им соответствовать (ибо от применения стандартов всегда неизбежно страдает «сложный внутренний мир»), стареющая мещанка вместо требуемого всякий раз получает от папика в зуб. Это её тоже удовлетворяет; на некоторое время она затихает, лёжа на диване и размышляя мечтательно о сильной руке папика и о том, что такова, в сущности, женская доля — подчиняться сильнейшему. Потом, подчитав дешёвой «интеллектуальной литературы» и внимательно изучив каталоги разной модной хрени, снова идёт к папику с требованиями «дать». И цикл повторяется.

Бунт в таких условиях всегда похож на кухонный скандал; старая метёлка неплохо знает, что крутой папик давно обанкротился и гуляет с дружками в Куршавеле на её собственную тощую сберкнижку, но к окончательной проверке и осознанию этого её должны подтолкнуть чрезвычайные обстоятельства. В этих условиях жадное «Дай!» обретает окраску справедливого протеста; после битья посуды и рож старая стерва либо получает пару подачек, либо уходит к новому папику.

Весь этот мерзкий мещанский быт кажется полным бесперспективным тупиком, вроде поэзии Саши Чёрного. Не худшие сыны отечества отворачиваются один за другим от стареющей муклы с претензиями на «интеллектуальность», «духовность» и зашибись какую красоту; они уходят жить в другие дома, где нет возвышенного отношения к матери и разговоров об облагораживающей роли страдания, но зато меньше тараканов и не так разит перегаром с кухни. Оставшиеся убеждают себя и друг друга в том, что мать есть мать и что бросать её, как минимум, просто неприлично. Её даже пытаются лечить. Но из всех видов лечения пороков и болезней — а в их числе алкоголизм, лень, тяжёлая апато-абулия, неопрятность, лживость, религиозная мания и бред мессианства, — мамаша признаёт только косметические операции. Убрали прыщ-другой из министерских кресел, припудрили мозги, смыли кровь и дерьмо с выступающих частей лица — и вот наша красотка, бодрая и резвая, снова скачет по кухне и кричит папику: «Дай! Дай!».

Нам странно смотреть на всё это; мы — дети другого времени. У нас был отец, Советский Союз. Как положено мужчине, он честно прошёл все войны и трудности своей эпохи; придя домой и отставив в угол солдатские сапоги, он жил со многими осиротевшими женщинами, скрепляя их союз в единую семью. Он не позволял деревенским дурочкам становиться юродивыми и выдавать себя за святых, а мещанкам из предместий — задавать тон и уровень в интеллектуальной жизни. Он был обезображен шрамами, он легко мог запутаться в житейских делах, он много пил (хотя так и не спился) — но он растил своих детей, как умел. Он ошибался. Он жил неправильно. И он давно умер; его убили и ограбили в Беловежской пуще. Остались лишь его вещи и инструменты, которые потихоньку распродаёт старая милфа. Скоро она начнёт сдавать его квартиру внаём; ведь папику надо на что-то ездить в Куршавель, а ей самой — жрать хотя бы макароны, чтобы иметь возможность, не вставая с дивана, размышлять о собственной духовности и о предначертанном для неё великом пути.

Вот ведь гадство-то!

P.S. Если бы я умел ненавидеть, я бы просто сел и уехал, ибо моя ненависть уж точно не породит и не вскормит ничего путного. Но сердце моё (в фигуральном смысле) полно сострадания — и к ней, и к осиротевшим детям её…

P.P.S. Папики здесь, по большому счёту, не виноваты. Они всего лишь накипь, порождение определённой системы отношений.
Date/Time: 2012-12-07 06:44 (UTC)Posted by: [identity profile] e-v-ches.livejournal.com
Я недопонял метафору, кажется. Эта виртуальная мать ведь по сути и есть ее сыновья, по какому принципу ты их разделяешь? Мол, есть немой народ/мать, а есть самосознательная прослойка общества / сыновья? Не верю, не в твоем стиле такое разделение.
Date/Time: 2012-12-07 07:38 (UTC)Posted by: [identity profile] with-astronotus.livejournal.com
Возможно, здесь «понять — значит, упростить»©.

Попробую всё же упростить: мать — общественная культура, ограниченная рамками определённой геополитической категории; сыновья её и дочери — весь народ, выросший в рамках задаваемой этой культурой парадигмы. Мать здесь выступает в качестве питающей, формирующей и поддерживающей среды. А вот воспитательную функцию несёт отец (или отчим, или папик) — организующее эту социокультурную среду идейно-мировоззренческое начало.

(Исправленному верить; я просто “опечатался” в уме.)
Edited Date/Time: 2012-12-07 07:39 (UTC)
Date/Time: 2012-12-07 13:42 (UTC)Posted by: [identity profile] aerys.livejournal.com
Да. Да.
Date/Time: 2012-12-07 14:11 (UTC)Posted by: [identity profile] yury-finkel.livejournal.com
Ну где-то так, примерно так и я чувствую. В последнее время я уже чуть ли не русофобом стал — противно всё и мерзко в этой стране. И, боюсь, безысходно. По крайней мере за мою жизнь здесь ничего путного не будет. Что, конечно, не означает, что не нужно работать на будущее.

January 2013

S M T W T F S
   1 2345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Most Popular Tags

Expand Cut Tags

No cut tags